[indent] там, где ее тела касались его сухие обкусанные губы, разрастается дикое пламя, обжигая все внутри и снаружи. там, где ее тела касались его грубые руки, нежно и ласково, знающе, уверенно и спокойно, оставались вечные следы-отметки, от которых невозможно избавиться никогда. это странно: это ведь всего лишь сон. иллюзия, навещающая каждую ебанную ночь, и она должна исчезать с лучами предрассветного солнца, не напоминать и не тревожить, но это почему-то так не работает, и сегодня мне еще повезло: сегодня я, прячась с носом под тонкое одеяло на односпальной узкой кровати в единственной свободной комнате какого-то захудалого отеля сворачиваюсь в клубок только для того, чтобы испытать настоящий жар, нитками расползающийся из центра живот к голове и ногам; нитками, оплетающими и запутывающими между собой все внутренние органы, все вены и артерии, все нервные окончания — абсолютно все; нитками, сшивающими душевные раны и штопающими раны сердечные. я засыпаю крепко, и такое бывает редко. обычно мои сны тревожные и прерывающиеся: только мое зеркало знает, сколько косметики я использую, чтобы перекрыть синеву под глазами, сколько всего наношу на бледную кожу, чтобы быть похожей на человека, на ту, кем являюсь, а не на дешевую пародию на наркомана, ищущего где бы что употребить так, чтобы было дешево, но вставляло мощно. меня не спасают ни маски, ни матчи, ни уйма зелени в рационе: это вкусно, это полезно, но это не способно справиться с кошмарами, преследующими практически каждую неделю. просыпаться в холодном потому неприятно, но иногда приходится. судя по всему не так часто, как тебе — но оно и понятно, ведь меня не преследует по ночам лишенный тормозов и принципов воин, готовый уничтожать все на своем пути из-за невозможности жить так, как хочется, и невозможности уничтожить того, кого так сильно хочет извести сердце. поэтому я чаще просыпаюсь в слезах — меня-то преследует компаньонка принцессы, изнеженная, излюбленная, избалованная, но совершенно точно несчастная без своего рыцаря. она плачет действительно часто. каждый раз, получая его письма, она не сдерживает слез; каждый раз, отправляя свое, она не сдерживается еще больше; ее переживания сжирают ее изнутри, ее тоска и ее горечь по мужчине, которому она хочет, но не может принадлежать по-настоящему, ее убивает, а вместе с ней еще и меня, так уж, на пару, чтобы одной скучно не было. она, кажется, готова была бы и из жизни уйти, и не важно, самым легким или самым страшным способом, но удерживает ее только ее рыцарь. ее воин. ее защитник. она знает, он любит ее больше всего на свете, потому что она отвечает ему тем же, и только поэтому она все еще не сделала с собой ничего - ровно до тех пор, пока не узнала, что носит под сердцем ребенка.

[indent] я не думала, что женщина может настолько сильно не хотеть осознать радость от своего положения. то есть, я представляла, понимала, что не всем нужны дети и не все хотят исполнять свою прямую по патриархальным меркам функцию, но она перепрыгнула все мои ожидания и представления. она и правда ненавидела виктора настолько, что не собиралась сообщать ему эту новость. она понимала, что совершает страшный грех, но даже это ее не останавливало, а еще ее сердце было разбито тем, чьего ребенка она и вынашивала. это было хуже всего. будучи адекватным взрослым человеком, она понимала все последствия, но будучи женщиной не думала ни о чем совершенно, кроме себя и той жалости к себе, которой и упивалась. я не любила эти ночи, но их было много. гораздо больше, чем те, после которых я просыпалась с мокрым бельем и бешено колотящимся сердцем, с желанием таким сильным, что сложно было его игнорировать. однажды я завелась настолько сильно, что растолкала виктора, а потом оседлала его без предварительной подготовки; уткнулась лицом в его плечо, кусала и зацеловывала, двигалась безостановочно, крутила тазом, сжимала собственную грудь, но кончить не получалось: перед глазами плыло размытыми красками чужое лицо, с губ норовило сорваться чужое имя, и даже когда он стащил меня с себя, чтобы кончить не внутрь, я не смогла достичь пика. оргазм был где-то рядом, и я смогла найти его только в душе, когда прижималась спиной к прозрачной стенке и направляла вниз тугую струю воды, раздвигая разнеженные стенки. только там, прячась за этими шумами, я могла позволить себе не молчать, не сдерживаться, стонать имя, не принадлежащее моему парню, представлять того, чьи ласки могли завести настолько сильно, и получала желаемое. спустя один, два, максимум — три раза, до меня дошло, что я на грани; что я могу подставить себя, что могу случайно проебаться перед ним, и больше по ночам к нему не лезла. достичь желаемой разрядки помогали пальцы и игрушки, и так будто приятнее было: так я не чувствовала себя заляпанной посторонними руками; не теми, которые хотела бы ощутить на своей талии, груди или бедрах. возбуждение ее — сансы — всегда было приятным; она часто смущалась, часто пыталась спрятаться, но возбуждение маттео — тяжелое, вязкое, терпкое — оно превращало ее в сплошной оголенный нерв, а вместе с ней и меня.

[indent] так что да: сегодня мне действительно повезло. потому что сегодня она не злится и не плачет, но слезы непроизвольно катятся по ее румяным щекам. сегодня она не сжимает подушку зубами, сдерживая рыдания, но сегодня она хнычет безвольно и скулит в мятый лень, чтобы быть тише. сегодня она не запирается в покоях тревожно в надежде, что никто до нее не доберется, но дверь и правда закрыта плотно, вот только дверь не в ее спальню. и она не на своей кровати: ее глазами я вижу разворошенное постельное белье, вижу ее длинные пальцы, сжимающие простынь, вижу светлую стену, вижу высокое изголовье кровати, а еще вижу руки, не принадлежащие ей, которые за это изголовье держатся крепко, хоть оно и ходит ходуном от движения двух потных тел. от предвкушения того, что я увижу, у меня спирает дыхание где-то в глотке, или это санса задыхается от переизбытка чувств и эмоций? — я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть, разглядеть подробнее крепкое поджарое тело; я слышу, как его бедра бьются о ее бедра, как он входит так глубоко, как только может, и его тяжелые яйца шлепаются о ее бледную кожу. я слышу, как тяжело он дышит и вижу, как кусает собственные губы, как увидев ее лицо в пол-оборота наклоняется, чтобы поцеловать, и одна рука (вторая продолжает держаться за изголовье) опускается на ее узкую ровную спину, пальцы смыкаются на талии, а потом поднимаются выше, подныривают под ее тело и сжимают в требовательной ласке грудь. он прижимается губами к ее наверняка раскрасневшейся щеке, находит ее рот и толкается языком, а она охотно принимает, отвечает на поцелуй, жмурится крепко и стонет, так откровенно, так жалобно, так низко, что у меня у самой внутри все сжимается. я вижу, как он смотрит на нее, чувствую, как он ее хочет, как он давит на ее поясницу и как она прогибается еще ниже, еще глубже, продолжая его принимать, и есть в этом что-то животное, грязное - то, что мне так нравится в сексе. он оставляет в покое ее губы, а потом спускается поцелуями на плечи, на спинку с выступающими острыми позвонками, на ее оголенную шею, и он двигается все отчаяннее, все сильнее, все быстрее, так, что кровать бьется о стену, и она кончает. она не удерживается на руках и падает лицом в подушку, а он заваливается следом, и ему нужно всего несколько движений, чтобы ее догнать; он не падает сверху, чтобы не придавить, и не торопится выходить. я чувствую, насколько ее распирает от его члена внутри и от вязкой белой спермы, стекающей по внутренним стенкам бедер, и когда он толкается еще раз не опавшим членом, и ее пробивает маленьким разрядом — я просыпаюсь.

[indent] за окном все еще глубокая ночь. я щурюсь, пытаюсь рассмотреть время, но не получается. за телефоном тянуться лень. я понимаю, что сейчас не усну: обычно я не сплю в белье или пижаме, но в этом захолустье и правда не нашлось раздельных номеров, и через тумбочку от меня на такой же узкой кровати спишь ты, и светить голой жопой, если вдруг шорты сползут, я не особо хотела. и проблема в том, что эти самые шортики сейчас неприятно липнут к коже. обычно я не возбуждаюсь так легко из-за какого-то сна, будто в пубертате, но с этими двумя не все так просто в принципе, и я — я уже ничему не удивляюсь. я поворачиваю голову: ты все еще спишь, а значит мне никто и ничего не помешает. оргазм обычно хорошо расслабляет, и достигнув его, как и любой нормальный человек я готова вернуться ко сну: надеюсь, что больше мне этой ночью ничего не приснится. холодную ладонь я кладу на живот, а потом пробираюсь ею же под майку; кожа реагирует моментально. мурашки толпами бегут от живот вверх и вниз, и соски твердеют моментально — или они уже были твердыми, когда я проснулась? не важно. я накрываю маленькую грудь ладонью, а сосок сжимаю меж пальцев, чуть сильнее, чем нужно, чтобы коленки сами непроизвольно сошлись под одеялом. пальцами второй руки я касаюсь себя между ног сквозь шорты; игриво прохожусь вдоль клитора, ниже, между влажных складок, к самому входу, но не толкаюсь; дыхание замедляется, становится тяжелым, и я развожу ноги шире, насколько это возможно. непроизвольно я все же не сдерживаю стон: коротко, низко, чуть ли не по кошачьи, стоит только коснуться груди как правильно, как нужно, как нравится больше всего. я облизываю пересохшие губы, пальцы выуживаю из-под майки и смачиваю слюной, посасываю старательно втягивая щеки, будто это и не пальцы вовсе, и возвращаю к груди, чтобы не так сухо было, чтобы складывалось ощущение, будто это не ладонь вокруг соска, а чужой горячий рот. становится так хорошо и так тяжело: желание оседает в самом низу живота, и я поворачиваюсь непроизвольно; не знаю, зачем — убедиться, что ты еще спишь? или чтобы лучше рассмотреть твое лицо, прежде чем представить его у себя между ног? — скрывать не буду, да и не скрывала я это с самого начала — для меня ты пиздец какой привлекательный. твои черты лица, твой голос, твои замашки и повадки, твоя грубость, резкость, дерзость, то, каким опасным ты можешь быть — меня это всегда привлекало в мужчинах, и в тебе это сошлось. ты не жестокий, но у тебя определенно стальная хватка, и ты знаешь, чего хочешь и знаешь, что можешь дать в ответ. а еще ты умеешь сочетать это с заботливостью и ненавязчивой опекой, не боишься желания угодить и это привлекает меня еще больше, хотя, казалось бы, нахера и нахуя? ты ведь не мой, и я не твоя. у тебя девушка в лондоне, у меня парень, который собирается делать мне предложение, но сейчас я представляю не его руки, губы, язык, член (твой я даже не видела, член маттео не в счет), и сейчас я не на него смотрю в полумраке гостиничного номера и не его замечаю не спящим.

[indent] блять. я могла бы остановиться. могла бы испугаться, могла бы замереть, но я этого не делаю. я не останавливаюсь. ты уже поймал меня с поличным. ты уже видишь, чем я занимаюсь, и эта возня под одеялом не может вызывать у тебя вопросы, потому что итак очевидно, что именно я делаю. так что я демонстративно откидываю одеяло и позволяю ему упасть на пол. устраивают поудобнее, развожу ноги еще шире и одну опускаю вниз. упираюсь стопой в скомканную ткань и убеждаюсь в том, что тебе все видно по тому, как медленно ползет твой взгляд, как ты задерживаешь дыхание, как разглядываешь, прежде чем вернуться к моему довольному лицу. мне не страшно. я не задираю майку, но сжимаю грудь чуть сильнее, оглаживаю ее ласково, нежно, чередуя осторожность и аккуратность с грубой силой, а потом настойчиво повторяю. пальцы, оглаживающие внизу через препятствие в виде шортиков останавливаются. я приподнимаю бедра, чтобы стащить пижаму вниз, до колен, а потом избавляюсь от них полностью. ночной воздух холодит и я сжимаю губы крепче, плотнее от остроты от ощущений. от того, что я вообще делаю и перед кем. я не отворачиваюсь от тебя, но ты, как хищник, и сам взгляд не отводишь, наблюдаешь пристально, голодно за каждым моим движением. я раздвигаю складки, прохожусь пальцем, надавливаю, толкаюсь одним на пробу: у меня давно не было секса. ну, если месяц можно считать приличным сроком. и я даже не удовлетворяла себя, так что внутри особенно узко и тесно, и я чувствую, как стеночки голодно сжимаются, обхватывают плотно, и запрокидываю голову назад. второй стон я не сдерживаю и не скрываю. все равно ты уже не спишь. я двигаю пальцем нерасторопно, и пока он погружается глубже, большим я давлю на чувствительный клитор. мне бы хотелось, чтобы вокруг него сомкнулись чьи-то губы, но и так сойдет; зритель в лице тебя меня абсолютно устраивает, и я не думаю о последствиях совершенно. наоборот, меня это раззадоривает еще сильнее. когда смазки становится недостаточно, когда мне хочется попробовать себя на вкус, я себе не отказываю, и медленно погружаю палец, который был во мне, в рот. ты видишь, как тоненькая ниточка моих выделений тянется следом и обрывается, а потом видишь, как я смакую собственный вкус, как обсасываю палец будто леденец или головку члена, как втягиваю щеки, как помогаю себе языком — ты даже не представляешь, насколько сильно я завелась и даже не догадываешься, насколько на самом деле сильно мне нужна твоя помощь. я выпускаю палец изо рта с максимальным пошлым чпоком, облизываю губы и возвращаю ладонь вниз, туда, где пульсирует от жажды, и улыбаюсь тебе особенно приветливо.

[indent] а ты все смотришь. смотришь, смотришь, смотришь и ждешь, как собака, сидящая на привязи, но готовая сорваться; как цепной пес, ожидающий указаний хозяина, и мне это нравится. то, насколько и ты себя по сути дразнишь, сдерживаешь, проверяешь. скажи, финн, чего в тебе сейчас больше: страха поддаться искушению или страха изменить? чего ты боишься на самом деле? того, что хочешь меня не меньше или того, что хочешь, на самом деле, ее — сансу, которую так упоенно при любой выдающейся возможности трахает маттео? того, что мы с ней разные люди или может того, что мы и правда один и тот же человек, только в разные промежутки времени? лучше не отвечай. лучше присоединись ко мне прямо сейчас и сделай со мной все, чего тебе хочется, потому что я позволю, буду виться ужом рядом с тобой, будто самой послушной и самой непослушной девочкой для тебя одновременно. я погружаю палец вновь, но его так мало, и дразнить себя этой игрой мне уже как будто не так интересно, поэтому я, приподнявшись на локте, обращаюсь к тебе: — долго еще смотреть будешь? — ты возвращаешь свой острый взгляд к моему лицу и я вижу, сколько тебе приходится использовать сил, чтобы фокусироваться на мне и не слететь с катушек. ты ведь молодой, привлекательный, здоровый парень. ты не можешь не среагировать на лежащую обнаженной перед тобой девушку, которая в тебе откровенно нуждается, правда ведь? — я не вижу этого, но я знаю, что у тебя уже стоит. и наверняка стоит крепко. позволишь мне проверить или попросишь меня остановиться, финн? — я забавляюсь, но откровенно говоря мне не до смеха; сейчас я даю тебе выбор, но по правде говоря я боюсь, что ты выберешь не тот вариант, который я от тебя жду. пожалуй, боюсь как санса, допускающая мысль, что маттео может отвернуться от нее, или боюсь как софи, не способная пока понять, ошибка это или единственное правильное действие во всей сложившейся ситуации. мы ведь так и не получили ответ. профессор нам не помог, как не помогли и статьи в интернете, и научные исследования, и документальные фильмы. я уже не возлагаю надежды на архивы, но не отрицаю необходимости в них покопаться, просто... просто стоит ли оно того и поможет ли оно нам справиться в тем, что ежедневно наваливается тяжким грузом? ведь снов все больше, и кажется, будто чем сильнее мы пытаемся докопаться до истины, тем дальше они нас от нее уводят. эта поездка оказалась бесполезной. ты впустую взял пару дней отгулов, я впустую потратила остаток отпуска, так давай же, красавчик, решимся хоть на что-то приятное? даже если по итогу для нас обоих это окажется ошибкой. я смогу с ней смириться и жить дальше, а ты?