[indent] я и забыла уже, как вкусно пахнет эстер. какая у нее мягкая кожа, какие мягкие волосы, какой мягкий голос и какой мягкий взгляд. она вся —  будто воздушное облако сахарной ваты с пломбирным вкусом, и какой бы строгой, истеричной, злобной стервой она иногда ни была, она все равно остается такой, и сейчас, когда я прижимаюсь к ней в поисках тепла и заботы, я понимаю, наверное, киллиана. и понимаю, как он может любить ее настолько сильно. ее сердце бьется размеренно абсолютно всегда: я знаю это с самого детства. это, пожалуй, ее главная суперспособность —  не выдавать свой страх. или свои переживания. или любые другие яркие эмоции. ни когда мы разбили бабушкин фарфоровый сервиз, ни когда мы разлили мамины французские духи, ни когда изрезали отцовскую шелковую итальянскую сорочку она не боялась. ни ругани родителей, ни наказания, ни упреков, ничего. я всегда бледнела, краснела, теряла дар речи и заикалась: это осталось со мной до сих пор, и я чувствую себя еще более неуверенной от того, как начинаю запинаться в моменты острой боли или кислой злости. эстер же умудрялась сохранять полное самообладание в семь, в пятнадцать, и сейчас тоже. это действительно удивительно. я спросила ее однажды: неужели она не боится вообще ничего? а она удивилась так сильно, и практически оскорбилась. мол, я что? считаю ее бессердечной? это было неправдой, но мне стало очень любопытно, и только поэтому я поинтересовалась, и, разумеется, объяснила природу своего вопроса. эстер только пожала плечами. а потом призналась, что трусит не меньше меня, но трусит она более глобальных, масштабных вещей. она рассказала, что ей страшно не реализовать себя; страшно остаться одной в этом мире; страшно разочаровать родителей и разочароваться в себе, а еще ей до одури страшно потерять киллиана, его доверие, его поддержку и его любовь. за последние пару лет он всегда всплывал в наших разговорах так или иначе, и все понимали, что это навсегда. я помню свою сестру во время ее предыдущих отношений и мне есть с чем сравнить. сейчас она буквально цветет. она словно замедлилась, и даже ее движения стали более уверенными и плавными, ее лицо стало светлым и сияющим, ее улыбки искренние, и я уверена, что в этом есть его заслуга. его и его любви, но признавать открыто я это не собираюсь. мне нравится называть его “лягушатником” и дразнить его отфотошопленной фоткой в списке контактов моего телефона; нравится говорить, мол я люблю его только за те щедрые подарки, которые он делает мне (крутой велосипед, на который я со своей стипендией могла только облизываться, полная экипировка для него, которой я иногда пользуюсь, билеты на самолет в обе стороны и оплаченный номер гостиницы во время путешествия, когда они взяли меня с собой, потому что не хотели, чтобы за все лето я так никуда и не выбралась, а еще предпоследняя модель телефона, которую я отобрала у сестры, но все же которая была куплена им), но правда в том, что я киллиана уважаю. и люблю не меньше. как брата, которого у меня никогда не было, как человека, на которого я могу положиться, как друга, такого надежного, что можно не переживать ни о чем. и они, на самом деле, оба друг друга стоили. в самом лучшем из возможных смыслов. за последние пару месяцев я успела в этом убедиться.

[indent] мы разложили диван в гостиной в квартире киллиана. в спальне уже стоят собранные коробки и чемоданы, кровать еще застелена постельным бельем, а в холодильнике есть продукты, но полка под телевизором опустела, цвета в вазонах и горшках тоже спустились на пол, нет ни безделушек, ни украшений, ни наград, ни фоторамок, и эстер говорит, что к концу выходных они планирую начать переезд в загородный дом, который ее парень успел присмотреть в тайне от нее. она не обижена тем, что выбором киллиан занялся сам, и это не удивительно: эстер любит, когда решения порой принимают за нее, а еще она не умеет выбирать и она наверняка пыталась бы в первую очередь узнать стоимость жилья, а потом бы смотрела на комфорт или дискомфорт, на плюсы и откровенные минусы. у ее француза такой привычки нет, и я не сомневаюсь в том, что он выберет что-то максимально удобное для них обоих, оплатит и заберет ее с собой, а она уже наведет уют, к которому они оба моментально привыкнут. меня обстановка в опустевшей квартире не смущает. я даже рада, что эстер позволила мне завалиться без приглашения практически в самую рань, а не отправила к родителям, в мою старую детскую, и сейчас мы сидим в обнимку, вдвоем, в абсолютной тишине. киллиан технично и с пониманием свалил из дома. придумал причину и острую необходимость купить что-нибудь в магазине к завтраку, тихо оделся и тихо закрыл за собой дверь, не задавал никаких вопросов, когда увидел мое обескровленное лицо, ничего не сказал, когда я, заикаясь, спросила у эстер, можем ли мы поговорить наедине, и она соорудила нам гнездышко из подушек в самой просторной комнате этой квартиры. ее пальцы перебирают мои темные волосы, распутывают из наспех собранной на ночь косы. она не задавала мне никаких вопросов, и вместо сбивчиво рассказала я сунула ей под нос телефон с открытой статьей в инсте, с фотками, комментами и отметками профилей. там, если перейти в твой и заглянуть в сториз, можно увидеть репост поздравительного поста с официальной страницы футбольного клуба, а если зайти в профиль принцессы испании — сториз гораздо интереснее. на первой она торчит на стадионе в барселоне; на ней футболка с твоим номером, на щеках полосы в тон флага, и она позирует, мило улыбаясь. на второй она выкладывает момент первого гола. на третьей — твоего, последнего и победного. на четвертой она фоткается с победителями. пятая сториз представляет собой фотку какого-то фаната, который поймал ее с тобой на выходе из ночного клуба в объектив камеры, а шестая, так сказать, заключительная, отличается от остальных. потому что на ней не видно принцессу и нет ни одного намека на ее любимый клуб. но зато там — ее разобранная постель, белые простыни и одеяло в белом пододеяльнике, подушки в белых наволочках, высокое дубовое изголовье, красиво оформленная стена, кусочек паркетной доски на полу и прикроватная тумба с чужим (вероятно, твоим телефоном). а еще ты, спящий лицом в одну из подушек, и твоя обнаженная расцарапанная спина.

[indent] эстер приближает эту фотку, шепчет смачное “блять, ну и урод”, и я снова не сдерживаюсь. мои руки ничем не заняты, и я прячу покрасневшее вмиг лицо ладонями, чтобы сдержать непрошенные слезы, чтобы заглушить всхлипы и душевные стенания. — он написал мне, эстер. сказал, что они выиграли, а я, вместо того, чтобы поздравить нормально, сказала, что мне все равно, — я с трудом произношу эту фразу, заикаюсь практически на каждом слове, не могу успокоиться, даже когда она мягко опускает руку меж лопаток и начинает поглаживать ненавязчиво. — я сказала “прикольно. поздравляю. но это футбол, мне это не интересно”, — и ты нашел ту, которой интересно. и мне обидно не потому, что ты переспал с принцессой. наверное мне обидно, потому что ты говорил, что я тебе нравлюсь. что я симпатична тебе. как девушка. и незадолго до игры ты сказал это вновь, но я не ответила снова. эстер и киллиан рассказали мне о тебе то, чего я не знала. рассказали о том, что ты в особом фаворе у принцессы испании, рассказали, что у нее даже на заставке телефона — ты, и что она в штаты приезжала, чтобы перед каждым матчем вас поддержать. разумеется не ради сборной. ради тебя. какие у меня шансы? и нахера я тебе вообще сдалась? без амбиций, без достижений, без целей, с самым обычным лицом, тупыми шутками, неуместными комментариями, не разбирающаяся в футболе. на фоне принцессы меркла любая девушка, а рядом с ней ты мог бы получить все. абсолютно блять все, и эстер предупреждала. говорила, что ты можешь разбить мне сердце. киллиан не хотел, чтобы я доверяла тебе на все сто процентов, и я не прислушивалась к ним до конца, и в тебе разочароваться не пыталась, но ты… ты ведь говорил, гави. ты говорил, что я нравлюсь тебе. а потом просто переспал с ней, и либо твои слова ничего не стоят, либо твои чувства способны настолько быстро изжить себя. факт остается фактом. наверное здорово, что я так и не ответила тебе взаимностью. жаль только, что я сумела не пустить тебя в свою постель, но не сумела не впустить в сердце. у эстер, кстати, последний раз на плече я плакала лет десять назад. но тем утром будто можно было себе это позволить. она не осуждала меня, не осуждала тебя, не говорила ничего, что могло бы меня забыть, а я выкладывала ей все, как на духу. что ты нравишься мне на самом деле, что я боюсь этого, что не знаю, как быть, не умею любить — у меня и опыта никакого не было, и парни меня чурались, едва мне стоило открыть рот; я знала, что рано или поздно мне придется раздвинуть ноги и отдать свою невинность, но и это меня пугало. пугало, что тебе такое не понравится и не придется по душе, у тебя ведь куча фанаток, миллион поклонниц, и возглавляет этот топ ебанная принцесса. я, заикаясь, повторяла, как заведенная, что я трусиха, что я сама во всем виновата, а эстер успокаивала меня, целовала в макушку, утирала мои слезы, и когда киллиан вернулся домой с пакетами, полными готовой еды для завтрака, только шуганула его в сторону кухни. она убедила меня умыться, сказала, как умеет, что все будет хорошо, а потом позвала присоединиться к нам во время завтрака, и только когда я оказалась за одним столом с этой парочкой, я поняла, что сестра сидела в своей кружевной сорочке на одних только тонких лямках, и на ее шее, на ее плече, над ее грудью расцветали алым новые засосы, и такие же были и на киллиане. я невольно покраснела, понимая, чем они занимались, а еще понимая, что это… ну, это ведь очевидно. и любовь их очевидна. и это помогло мне расслабиться.

[indent] весь тот день я провела с ними. они отдыхали и никуда не торопились, так что мы выбрались в город. покатались на тачке, забрали андера из дома (эти две знали, какой лютый краш я имела на него, пусть и понимала, что это чисто фанатская история, и позвали специально, раз уж его девушка решала свои вопросы в штатах и он доживал последние одинокие деньки в своих хоромах), поели в маке, а потом выехали за город, и я, оказываясь то рядом с эстер, успокаивалась, то рядом с андером (мы сидели на заднем сиденье вместе), вновь волновалась и смущалась, как малявка. это был чудесный бесполезный день, который пролетел незаметно, и я хотела, чтобы так оно и было, но когда я вечером зашла в инсту, чтобы выложить фотки (одну с сестрой, одну с сестрой и киллианом, одну с андером — на самом деле с ним у меня не было ни одной фотки, хоть мы и общались нормально), мне на глаза попался очередной пост с упоминанием принцессы и тебя. и что я сделала? разрыдалась вновь. только теперь уже в родительском доме. я все же запостила сториз. даже музыку подобрала. но потом я не открывала статистику ни одной, не смотрела реакции и не проверяла директ. вместо этого я выключила телефон, забралась с головой под одеяло и надеялась уснуть так быстро, как только получится, потому что мне было безумно, безумно жаль, и жалела я саму себя. так прошел день. потом еще один. и еще. я отключила уведомления во всех социальных сетях, пользовалась только стандартными сообщениями в телефоне, отвечала одногруппникам и сестре, маме, если она что-то писала, и отцу. я боялась, что ты мне напишешь, но еще больше боялась, что, наверное, не напишешь. что тебе надоели мои отказы и что я тебе такая не нужна. это должно меня радовать, мол, отвязалась, господь уберег и все такое, но разве юному сердцу прикажешь? разве в девятнадцать удается легко и просто пережить сердечные терзания? так что я продолжала страдать. продолжала переживать. продолжала грызть себя, терзать себя и пытаться отвлечься хоть на что-то.

[indent] в последние выходные родители запланировали поездку в севилью к бабуле. я не хотела торчать со стариками целых три дня, а потому решила остаться дома. прибралась, перестирала вещи, сделала всю домашку по универу и даже со сраной матешей справилась играючи. потом посмотрела телек, поболтала с эстер, покаталась на велике, чтобы разгрузить голову и избавиться от гнетущих мыслей. перебрала гардероб и убрала в мешки шмотки, которые больше не носила, чтобы отнести в их во вторприемник, и на все это у меня ушел целый день. я уже успела сходить в душ и обмотать волосы полотенцем, сделать маску и нанести крем, одеться в домашнее и разложить кровать, включить телек и подключиться к нетфликсу, когда что-то ударило по стеклу. сначала мне показалось, что мне показалось. когда стук повторился, я подумала было, что это птица врезалась в окно, на за ним никого не было видно. в третий раз я решила, что это балуются соседские дети, перепутавшие, наверное, квартиры, и все же встала с кровати, чтобы выглянуть на улицу и понять, что там происходит. и стоило мне только это сделать, как сердце мое, облитое кровью и в ней же утопленное, сделало последний удар. там, внизу, под окнами, стоял ты, и перебирал меж пальцами следующий мелкий камушек. — если ты кинешь еще хотя бы один я вызову полицию, — я пожалуюсь на мелкое хулиганство и они обязательно оформят протокол. обязательно, потому что там служит мой дядя, и наш район — его территория ответственности. — не знаю, че ты тут забыл, но до отелей, стадионов и королевских дворцов далеко, так что проваливай. тебя сюда никто не приглашал, — и я тем более. я не хочу тебя видеть. не хочу тебя слышать. не хочу снова оказаться дурой, какой оказалась — сложно признать, по чьей вине. но сейчас мой голос даже не задрожал. и я ни разу не заикнулась. я могу гордиться собой, но я уверена: если ты мне ответишь и я захочу что-то сказать, больше держаться с такой уверенностью у меня не получится. я не смогу.

[indent] я не знаю, зачем открываю окно, стаскиваю с головы полотенце, спускаюсь на первый этаж родительского дома в абсолютной темноте, по пути закидываю полотенце в сушилку и, причесав все еще влажные волосы, открываю дверь. не знаю, зачем прижимаюсь плечом к косяку и скрещиваю руки на груди. не знаю, зачем решаю выслушать тебя, если говорить мне, на самом деле, с тобой совершенно не хочется. если я не знаю, о чем говорить, и если все, что бы я ни говорила, будет тобой не понято, потому что ты —  это ты. слишком напористый, слишком активный, слишком самоуверенный. знаешь, гави, в тебе этого “слишком” так много, и притянуло меня к тебе, наверное, именно это. твое желание ярко жить, гореть, как звезда, долго, и не гаснуть, если смеяться —  то в полный голос, если говорить —  то обо всем на свете, если спорить —  так до остервенения, до обидных слов, до подтверждения собственной правоты. ты даже когда с домашкой мне пару раз помогал, скидывал не просто ответ, а еще и полное решение с объяснением применения каждой формулы. ты молод, задорен, уже успешен; ты полон амбиций, целей и планов на эту жизнь, и если тебя спросить о чем-то — - ты сразу расскажешь все четко, без запинки, потому что уверен в том, где окажешься через пару лет, и кем станешь. а я не такая. во мне ничего этого нет, и всю свою недолгую жизнь я просто плыву по течению и даже не сопротивляюсь ему. я учусь не в самом престижном университете мадрида, чтобы получить не самую престижную специальность; я не занимаюсь спортом, не хожу в зал, не веду активно социальные сети, никому практически о себе ничего не рассказываю, общаюсь с одними и теми же людьми, не хожу на свидания, не флиртую к удивлению родителей напропалую с мальчиками или хотя бы с девочками, и просто существую. у меня нет плана, нет распорядка дня. просто по утрам я встаю, чтобы не пропустить пары, а вечером делаю домашку, чтобы в конце семестра успешно сдать экзамен и не просрать стипендию. у меня нет увлечений и нет хобби: я не умею рисовать, петь или вышивать. я не люблю читать, не смотрю футбол, которым озабочены абсолютно все в испании, не разбираюсь в кинематографе. по пятницам я хожу в клубы или бары, чтобы просто выпить или напиться, и мне не всегда для этого нужна компания, а еще я каждый день катаюсь на велике. только потому, что так могу ни с кем не разговаривать и ни на кого не смотреть. заткнуть уши наушниками, спрятать глаза от людей и солнца за очками, потуже затянуть волосы в хвост, усесться удобнее в седле и крепче схватиться руками за руль, а потом стартануть в любом направлении, ведь даже здесь у меня нет никакого плана. я не отслеживаю количество преодоленного расстояния и не засекаю время, и это —  это все безумно, ужасно, максимально скучно. я прекрасно понимаю это сама, но мои родители принимают это. и это принимает даже эстер. иногда она составляет мне компанию в моих покатушках, а пару раз мы даже грузили велики в машину киллиана и катались втроем на побережье. тогда он заметил, что мой велосипед оставляет желать лучшего; что я постоянно регулирую седло и руль, сползающие вниз из-за неработающего от старости и дряхлости времени, что мне не особо удобно справляться с управлением из-за нескольких ржавых спиц в переднем колесе, но я упорно твердила, что все нормально. что он старый, но на нем все еще можно ездить. они оба согласились, переглянусь, поцеловались, будто без этого было нельзя, а я ожидаемо закатила глаза и недовольно скрестила руки на груди, как будто мне все это действительно было неприятно. через пару дней у входной двери в родительский дом стоял новехонький велик. легкий, сверкающих даже в тени деревьев из сада матери, перевязанный атласной лентой с огромным бантом на руле, купленный специально для меня. и такой, о котором я даже мечтать не могла, потому что моя стипендия позволяла мне только подкупать продукты в родительский дом и иногда выбираться в кафе с друзьями или однокурсниками.

[indent] ты говорил, что это —  езду на велике —  легко можно назвать увлечением или хобби, а я согласилась с тобой, просто потому что не хотела спорить. будто недостаточно просто выходить из дома и уезжать в центр или на окраину, или просто в чужой район, чтобы покрутить педали под музыку в наушниках. мне жилось прекрасно и без этих “увлечений”, потому что я правда ничего такого не хотела. и вот тут и возникали первые вопросы о том, почему тебе со мной интересно, если я —  не интересная. если у нас очень мало общих тем для разговоров (я не разбираюсь в твоем футболе, не знаю команды, не знаю игроков), если у нас разный социальный статус (я даже представить не могу, с людьми какой величины ты знаком или водишь дружбу), если вся твоя жизнь распланирована, а моя не имеет вообще никаких объяснений. я не хотела сближаться с тобой, и когда ты впервые сказал, что я тебе нравлюсь, что-то екнуло в моем невинном сердце, но я быстро тебя осекла. ответила, что ты тоже мне нравишься —  как друг, разумеется, ведь ни на что романтическое я рассчитывать не могла. не хотела, наверное, а может быть просто боялась. тебя это задело, кажется, но виду ты особо не подал. сменил тему, предложил помочь с домашкой впервые, и когда я получила высший балл за решенные задачи по высшей математике, пошутил, мол, за помощь с меня полагается поцелуй. и пусть это действительно была шутка (почему-то мне казалось, что если я не осеку тебя, то ты бы действительно попытался меня поцеловать), но этого хватило, чтобы меня взволновать. я не хотела говорить тебе, что у меня никогда не было отношений. что, в отличие от своих одноклассниц и подружек, я еще не занималась ни с кем сексом, и что дело не в том, что я хочу сохранить себя для свадьбы или того самого, особого случая, но правда в том, что я просто всегда была не готова. даже те поцелуи, которые у меня уже были, я поцелуями не считала. мне не нравилось, и я не хотела продолжения ни с кем из тех, кто хотел бы этого со мной. я не разговаривала об этом ни с кем, даже с сестрой, но она, мне кажется, все понимала, хоть и была другой. в юности от внимания мальчиков не отказывалась, а после расставания с филлипом практически сразу вступила в отношения с киллианом. мне же сложно было даже представить, что я буду ходить с кем-то за ручку и флиртовать о чем не попадя.

[indent] а потом это случилось. мы увиделись впервые около отеля, в котором остановился ты и вся твоя команда. на парковке даже была видна крыша наверняка комфортабельного автобуса, но я не обращала на его расписные стены внимания, потому что увидела тебя. вживую. впервые. в красной ветровке с логотипом барселоны (ты был практически в центре мадрида, и каждый второй футбольный фанат наверняка готов был уничтожить тебя за этот герб над сердцем, но ты словно даже не думал об этом. будто тебе было плевать), в свободных штанах и с солнцезащитными очками на немного курчавой макушке. к счастью, мне хватило ума не вырядиться. в моем гардеробе были и платья, и юбки, но в тот вечер я предпочла бермуды и укороченную футболку, и в босоножках на плоском ходу практически шлепала по раскаленному и не успевшему остыть даже к вечеру асфальту. это было волнительно. то, как ты впервые улыбнулся мне не через фэйстайм, а глядя прямо в глаза. как сказал снова, что я красивая, как предложил свою согнутую в локте руку, но я растерялась, и вместо того, чтобы ее принять, а, значит, встать к тебе ближе, пихнула тебя в бок и спрятала ладони в карманы шорт. ты сумел сохранить лицо и выдавить измученную улыбку, а я надеялась только, что это не испортит наш вечер. я показала тебе город. провела по красной линии, познакомила с самыми знаковыми достопримечательностями, рассказывала об истории того или иного сооружения, будто была подрабатывающим на полставки гидом, и делилась историями из детства, связанными с этими местами. ты задавал уточняющие вопросы. не просто мычал или угукал, а пытался поддерживать разговор, вспоминал что-то из своей жизни, и нам потребовалось от силы полчаса, чтобы расслабиться и перестать переживать о том, как все пройдет. время тогда пролетело незаметно, и только часы на стене моего любимого бара предупредили нас о том, что нам пора возвращаться. ты действительно не ел, но зато я уминала свой калорийный ужин за обе щеки, запивала мандариновой настойкой и не стеснялась утирать рот рукой, а не салфеткой. ты пропустил одну стопку, закусил долькой моего печеного картофеля, а потом цедил воду, наблюдая за тем, как я ем и продолжаю говорить с набитым ртом. мне пришлось ускориться, чтобы мы могли еще немного пройтись пешком, и я, как свинья, заляпала свою футболку бальзамическим уксусом, а ты, не долго думая, снял ветровку и накинул ее мне на плечи. на улице заметно похолодало, так что стоило нам только выйти, и я с удовольствием продела руки в рукава и застегнулась. так можно было и пятно грязное спрятать, и не замерзнуть.

[indent] на следующий день случилась игра, и вы проиграли. эстер рассказала, что это к лучшему, что я пропустила матч, потому что андера с поля выносили на носилках (я чуть не поседела), причем выносили в сопровождении его девушки, выскочившей на поле (я чуть не поседела дважды от осознания того, что у него есть девушка), но реал смог выиграть после этого случая на домашней арене, и я почему-то подумала, что ты откажешься гулять со мной. что наша велосипедная прогулка отменяется, что ты захочешь провести время в отеле, с ребятами из команды, но этого не произошло, и к тому моменту как я подъехала к велопрокатному магазинчику, ты уже был там. мы не говорили о футболе абсолютно. ты спросил, смотрела ли я матч, а я отмахнулась, потому что делала домашку на понедельник, и больше мы к этой теме не возвращались. и время, знаешь, время снова пролетело очень быстро. и это забавно: то, насколько мне в твоей компании приятно. то, насколько на самом деле мне легко, но только до тех пор, пока я не вспомню, кто ты такой, и не вспомню, кто я такая.

[indent] я снова скрещиваю руки на груди, когда ты смотришь на меня, а потом отводишь взгляд и прячешь свои в карманы. ты начинаешь говорить, и я слышу только тебя и пение сверчков где-то в саду, и недовольно сжимаю губы. я не думала, что ты приедешь, а потому у меня не было причин представлять этот разговор, однако, если бы я это все же сделала, он бы выглядел совершенно иначе, потому что сейчас ты… обвиняешь меня? в сложившейся ситуации? это будто удар под дых. я не тащила тебя в постель принцессы, не заставляла с ней целоваться, нежиться, заниматься любовью; я не просила тебя дать ей шанс и не просила вас попасть в объективы камер журналистов и уличных зевак. если я в чем-то и виновата, так это в своем равнодушии. в том, что мне все равно на футбол. в том, что киллиан, например, к этому давно привык, и не обращает на это внимания, и ты тоже должен, ведь я не обещала тебе стать твоей фанаткой. мне действительно было все равно на исход матча, потому что ты, гави, для меня в первую очередь человек, а уже потом футболист барселоны под номером десять. или девять. или любым другим. мне стоило быть более участливой, стоило поздравить тебя по-человечески, стоило поддержать, но я никогда так не делала, а ты, к тому же, снова пытался все усложнить своими словами о том, что я тебе нравлюсь. я знала это. я знала это очень сильно. а еще знала, что мне ты тоже нравишься, но приводить это к общему знаменателю я не собиралась. сейчас же ты упрекаешь меня в том, что я не отвечала тебе. что не давала понять, взаимна ли твоя симпатия или нет; упрекаешь меня в том, что я могу чувствовать злость или недовольство, на которые, по-твоему мнению, я не имею права, но на самом деле злит меня только твое поведение сейчас. ты преодолел весь этот путь из барселоны в мадрид чтобы что? попрекать меня? в том, что я не держалась с тобой за руки или не разрешала гладить коленку? я вспыхиваю. я пытаюсь сохранить самообладание, но получается из рук вон плохо, потому что еще ты говоришь о том, что она тебе не нравится, и я моментально вспоминаю ту фотку из ее сториз, вспоминаю, как рыдала на плече у эстер, вспоминаю, как она выругалась тихо, прежде чем прижать ее к себе. если это был урок для меня —  я его провалила. я не была к нему готова, и ко всему этому не готова тоже. в горле моментально встает ком. я знаю, что сейчас будет, и я проклинаю то, как жалко звучит мой голос, проклинаю то, как начинаю заикаться и даже слова нормально произносить не могу: —  ты прав, гави. я не имею права злиться на тебя или ревновать тебя, но я ничего из этого и не делаю, —  ты, кажется, удивлен. и тем, что я согласилась с тобой, и тем, что в этот же момент отрицаю сказанное тобой, —  даже не так. наверное у меня просто, не знаю, переоценка ценностей случилась? вектор доверия сместился? типа, —  я делаю глубокий вдох, чтобы ком проглотить, но он никуда не девается, и вместо вдоха получается всхлип. мне нужна секунда, я пытаюсь собраться, но голос дрожать не перестает, —  ты мне ничего не должен. но ты сказал что я нравлюсь тебе. повторял из раза в раз и сказал снова. а через два дня вас видят вместе. а я вижу тебя в ее постели. и меня это не касается, гави, это вообще не мое дело, но, —  умоляю, скажи, что ты понимаешь, о чем я. скажи, что я могу не продолжать; —  но я просто не понимаю. как можно говорить человеку о том, что он нравится тебе, а потом заниматься любовью с другим человеком? —  а потом снова приезжать к тому, кто тебе нравится, и снова это говорить. я не силюсь поднять на тебя твой взгляд, я не хочу смотреть на тебя, потому что мне больно. потому что ты нравишься мне, ты мне так сильно нравишься, гави, и мне хорошо с тобой, спокойно, весело. ты забавный и милый, ты безумно хорошенький, ты восхищаешь меня, но какой в этом смысл? если сейчас я отвечу тебе взаимностью, а в следующий раз мы поссоримся или тебе не понравится то, что я скажу —  в чьей постели ты окажешься тогда? ты спрашиваешь, можешь ли меня поцеловать, и я не сдерживаюсь. ком прорывается, и мои плечи вздрагивают, и я чувствую себя так унизительно и так жалко, так тупо, и так… —  у меня никогда не было отношений. я ни с кем не встречалась, ни с кем не спала. и знаешь? наверное теперь я понимаю, почему никого не подпускала к себе настолько близко, —  изменяли даже красавице эстер. а я… ну? это даже изменой не назвать. мы ведь даже не вместе. у меня нет причин и поводов тебя обвинять, ты свободный человек. но зачем? зачем ты поступаешь со мной сейчас так? я не могу понять лишь это.

[indent] ты отвечаешь на мой вопрос практически сразу же, но это не тот ответ, который я хотела бы получить, и с тобой всегда так. со мной, на самом деле, тоже. ты говоришь то, что хочешь; я говорю то, что говорю сама, но мы — мы говорим на разных языках, просто потому что можем это себе позволить и просто потому, что каждый пытается беречь свое сердце и свою душу. ты не думаешь о том, что твои слова, поступки и действия могут задеть меня, пошатнуть мое доверие или сломать что-то очень хрупкое внутри, а я, аналогично, не думаю о том, что своим молчанием или игнорированием делаю в ответ больно тебе. не от злости, а от страха. не с целью обидеть, но с целью показать: я тоже могу чувствовать, мне тоже может быть неприятно; тоже может быть плохо, грустно, досадно от чужих слов. ты отвечаешь мне, и я только качаю головой из стороны в сторону, ведь твой ответ не имеет никакого отношения к моему вопросы. ты лишь упрекаешь меня в том, что я не была честной с тобой в своих чувствах, в их наличии или в их отсутствии, а для меня проблема не в этом. для меня это как будто бы сейчас вообще не имеет никакого значения. — я ведь говорила, гави. сразу сказала тебе, что я отношусь к тебе как к другу. как к хорошему человеку. но ты изначально не собирался принимать это, и поэтому мои слова за ответ не считал, — а я стояла на своем. я не давала тебе поводов думать, что что-то изменится. я не смотрела на тебя влюбленно, не позволяла себе случайных касаний, не флиртовала, не одевалась откровеннее, чем обычно: ни разу на мне не было ни одной из юбок, чтобы, не дай бог, не сверкнуть голым бедром; ни разу на мне не было узких брюк, чтобы не привлечь внимание к заднице; ни разу я не надевала майки с глубоким декольте, и в целом рядом с тобой во время наших прогулок я выглядела как какой-то подросток в оверсайзе, то ли стесняющийся своего тела, то ли еще не нашедший свой стиль. я не позволяла тебе брать меня за руку, не подставляла щеку для поцелуя, не раскрывала руки для объятий, не говорила о том, что буду скучать, не называла тебя милым, не представляла наше будущее и продолжала дурачиться, потому что с тобой мне было хорошо. действительно хорошо. я не понимала, как это работает: рядом с эстер и киллианом иногда мне было сложно, потому что они привлекали всегда слишком много внимания. фанаты с просьбой дать автограф или сфоткаться, журналисты, преследующие по пятам, папарацци, тычащие объективами в лица — практически никогда не удавалось уединиться, если хотелось выбраться погулять в город, и я либо ужинала с ними в закрытых заведениях, либо выезжала за город, чтобы не попасть за компанию в какой-нибудь желтушный новостной пост. эстер к этому привыкла и уже давно не обращала внимания на это… внимание, но мне все было в дикость. ты тоже был известен. тоже пользовался популярностью, раз уж сама принцесса о тебе мечтала, но когда мы гуляли в центре мадрида, катались на великах или объедались дрянью в макдональдсе после целого дня в парке аттракционов, к нам не подошел никто. люди смотрели, узнавали, тыкали пальцами в тебя, и все же не лезли, предпочитая позволить тебе это уединение, и как будто бы даже дышать становилось гораздо легче. я ведь… я не хотела никогда быть на первой полосе. известность, популярность — все это не для меня. мне нечем похвастаться, нечем зацепить чужие взгляды, я не умею в чем-то людей убеждать, не могу вести за собой толпы, не хочу обманывать ради признания и огромного количества подписчиков или фанатов, и поэтому я просто веду самый обычный, самый скучный и ничем не примечательный образ жизни. даже имея жуткий краш на андера, даже зная его лично, я понимала, что между нами ничего не будет. и если бы он вдруг запал на меня, как запал на свою модель, все равно ничего бы не вышло, потому что я продолжала бы искать любую возможность остаться в тени. я знала: однажды я выйду замуж. рожу детей. стану, возможно, хорошей хозяйкой, супругой, матерью, буду ходить на работу по четкому графику и выходить в отпуск пару раз в год. может быть буду улетать в эти несколько недель из испании, а может буду отдыхать на побережье средиземного моря, и это — это примерно тот максимум, на который я могу рассчитывать. и эта та спокойная жизнь, которую я хотела бы прожить вдали от чужого шума и попыток людей влезть в мою личную жизнь. а отношения с кем-то известным, особенно с футболистом в обожающей футбол стране — это прямая дорога во все самые яростные и бурные обсуждения.

[indent] я продолжаешь говорить, и говорить то, что меня ломает окончательно. — я не вижу никакой разницы между тем, что ты называешь занятием любовью и занятием сексом, гави. это близость. невозможно быть близким с кем-то без желания близости, а это… как будто для этого все равно нужны чувства, — и я не говорю тебе о том, что ты, вероятно, влюблен в леонор. хотя стоило бы: она юная, красивая, а еще — будущая наследница престола. она прошла тройную военную подготовку, она знает несколько языков, она посещает все футбольные матчи сборной испании и она откровенно болеет за барселону, потому что выбрала своим любимчиком тебя, и нет более выгодного выбора и более удачной партии, чем она, потому что тогда абсолютно каждая дверь для тебя будет открыта. да и к тому же? разве слухи рождаются на пустом месте? когда киллиан сказал, что его знакомые в этой вашей тусовке любителей попинать мяч обсуждают всякое, я не поверила. пожала плечами и сказала, мол, какая разница, кто и что говорит? некоторые вообще считают, что эстер встречается с ним ради его денег, но это ведь не правда. тогда почему я должна сразу же убедиться в правдивости слов о том, что у тебя с наследницей трона что-то есть. но ты сам заставил меня об этом думать, когда весь мир увидел тебя в ее постели. а теперь ты оправдываешься. говоришь, что сделал это, чтобы перестать думать обо мне, и я нервно усмехаюсь, не сдерживая очередной задушенный всхлип. я не смотрю на тебя все еще. уверена, что твой взгляд выдержать у меня точно не выйдет. — зачем ты приехал? если ты хочешь перестать думать обо мне — худшее твое решение быть сейчас здесь, — я уже собираюсь сделать шаг назад и закрыть дверь, закончить этот разговор и подняться в свою комнату, или в родительскую: если ты захочешь снова покидать камни, сделать это ты не сможешь, потому что пробраться на другую сторону дома очень проблематично, но ты не пускаешь. ты сразу же шагаешь следом за мной, опережаешь, и, не дав мне даже одуматься, заключаешь меня в свои объятия. ты не позволяешь мне расплакаться перед тобой, и я за это благодарна. почему-то в какой-то момент мне показалось, что слезы действительно польются градом снова, как в то утро, но я чувствую ритм твоего сердца, а еще чувствую твою запах, и каким-то волшебным образом это помогает мне взять себя в руки. между нами небольшая разница в росте, и пока ты бережно прижимаешь меня к своему телу, я, робея, позволяю себе уткнуться лицом в твою крепкую шею. твои ладони на моей спине, а мои цепляются за ткань твоей ветровки, и ты превращаешься не в причину этой зародившейся истерики, а в мою опору и возможность по-настоящему устоять на ногах перед ликом собственных страхов. я понимаю, что ты не собираешься ругаться со мной или спорить. ты приехал не для того, чтобы закатывать скандал и доводить меня до слез своим поведением и своими словами, и я заставляю себя хотя бы немного расслабиться, и когда это происходит — ты отпускаешь меня. больше не растираешь мою спину, больше не прижимаешь к себе, но я замечаю, что мы уже практически в доме. и ты замечаешь это тоже.

[indent] ты предлагаешь пройти на кухню. я соглашаюсь. жду, пока ты разуваешься в тесной прихожей, не предназначенной для разговоров, и поведешь меня на кухню в доме, в котором никогда раньше не был. я не знаю, как, но ты находишь нужную комнату с первой попытки и даже без единой подсказки. ты по-хозяйски включаешь свет, отыскав моментально и выключатель, открываешь дверцу навесного шкафчика, достаешь стакан с водой и наполняешь его для меня, усаженной тобой же на столешницу кухонного островка.  моя пижамная футболка немного задралась, когда ты уверенно обхватил мою талию руками, чтобы приподнять, и кожа в местах соприкосновения с твоими ладонями все еще будто горит, но я стараюсь не обращать на это внимание. я кусаю ноготок, от волнения сдираю зубами заусенец, пока ты не повернешься и не окажешься снова около меня. ты рядом. так близко, как никогда до этого, и мое сердце почему-то начинает сходить с ума, не способное настроиться на нужный ритм. я опустошаю стакан практически сразу, не глядя на тебя, выхлебываю воду огромными глотками, и когда ты возвращаешься к крану, чтобы наполнить стакан вновь, утираю рот рукой от оставшихся капель. ты снова рядом. твои руки по обе стороны от меня, и я будто заложник, будто загнанный в угол зверь, не имеющий путей к отступлению и вынужденный обороняться, но я не умею воевать. любой конфликт я стараюсь предотвратить еще до его начала, потому что я трусиха, я не умею защищаться и не умею защищать, я говорю откровенно о том, что мне не нравится и что доставляет мне дискомфорт или боль, что разбивает мое сердце, и пусть я понимаю, что самолично всегда вкладываю в чужие руки топор, предназначенный для моей шеи, по-другому я не могу. эстер ругала меня за это раньше, но прекратила быстро, потому что за этим не последовало никакого результата. я все так же проста, честна и до страшного боязлива. я отставляю стакан в сторону от греха подольше. особенно сейчас, когда его стенки больше не холодят мои руки. ты извиняешься снова, а я поджимаю губы, понимая, что по сути ты не обязан это делать. ты не считаешь нас друзьями, но мы и не пара, и как будто это в целом лишает нас каких-то обязательств друг перед другом, да? но почему же сердце тогда все еще кровоточит? почему сохранять самообладание так сложно? почему застрявший в горле ком все еще не распался на атомы, не делся никуда, не рассосался сам по себе? ты не касаешься меня руками, но ты делаешь нечто большее — ты наклоняешься, практически не отводя от меня взгляд (я не смотрю в ответ, а твой все же чувствую), и целуешь сначала одно, а потом второе колено, и мурашки от затылка моментально спускаются вниз. я вздрагиваю непроизвольно, потому что еще никто не целовал меня так, никто так меня не касался, а ты делаешь это, будто уже умеешь абсолютное право. ты спрашиваешь, как загладить вину, а я не знаю. — я не могу решить за тебя, как тебе извиниться. то, что случилось — уже случилось, и что бы ты ни сделал, этого не изменить. я буду помнить об этом, гави. буду помнить эту фотку в ее инсте и каждом новостном посте, я буду помнить, как плакала у сестры, я не забуду это, понимаешь? поэтому я не знаю, нужны ли мне твои извинения, — и дело не в вопросе: готова я тебя прощать или нет. это совершенно иное. — мы не вместе. это не измена. это просто твой выбор. ты не виноват передо мной в том, что захотел переспать с ней, — а я не ребенок, чтобы это понять. ты мне не принадлежишь. ровно так же, как я не принадлежу тебе.

[indent] но это не меняет одну простую вещь: ты действительно мне нравишься. и я выдала себя с потрохами своей реакцией, своим поведением, своим признанием в том, что плакала из-за тебя; мне нет смысла сейчас отмахиваться, тогда я буду выглядеть просто глупо, а я этого не люблю, и допустить не могу. поэтому когда ты спрашиваешь снова, я не даю тебе ответ. ты слишком близко. все еще слишком близко. я могу заметить, насколько длинные и пушистые у тебя ресницы. могу пересчитать веснушки на твоем носу и щеках. могу разглядеть светлую однодневную щетину. могу чувствовать твое теплое дыхание и запах твоего парфюма. я вижу маленькие родинки на твоем лице, вижу четкий контур губ, и мне не мешает ничего, чтобы поддаться вперед на несколько несчастных сантиметров, способных сделать нас обоих счастливыми, и я поддаюсь. я врезаюсь в твои губы своими, я прижимаюсь в абсолютно невинном поцелуе, но если сексуального опыта у меня и не было, то целоваться я хотя бы умею. я чуть наклоняю голову, чуть приоткрываю рот, сминаю твою нижнюю губу, а потом слегка ее прикусываю на одно крошечное мгновение. этого достаточно. достаточно, чтобы сорвать предохранители, достаточно, чтобы перестать бояться, достаточно, чтобы осмелеть настолько, чтобы сказать: — мои родители уехали и вернутся только через два дня. ты можешь остаться здесь. они не узнают, — тебе не нужно искать отель, не нужно платить за парковку твоей огромной опасной тачки, не нужно думать о том, где переночевать сегодня, и мне кажется, что этого более, чем достаточно в качестве ответа на вопрос, который тебя так интересует. но я не жестокая, я не буду заставлять сомневаться еще и тебя, поэтому я все же говорю: — ты мне нравишься. очень, — и становится так легко. так просто. и что мне мешало сказать это раньше?

[indent] эстер спросила прямо, в лоб, без утаек: «что между вами?», когда мы сидели за столом в небольшом ресторанчике французской кухни. она смаковала лягушачьи лапки, а мы с киллианом переглядывались и посматривали на нее с удивлением. эстер не была из тех, кто любит эксперименты с едой. она ела знакомое, вкусное и любимое; ей не нравилось тыкать пальцем в безымянную картинку в меню или выбирать по ценнику, и поэтому она порой удивляла такими решениями попробовать что-то экстраординарное или изысканное. забавно, но киллиан даже не притронулся к ее ужину, хотя обычно они постоянно лазали друг к другу в тарелки и таскали по кусочку, как ни в чем не бывало, пока я ела каждый раз одно и то же (ничего не поделать с тем, что палтуса я просто обожаю). ее вопрос застал меня врасплох даже сильнее, чем лягушачьи лапки, и я, стараясь не напрягаться настолько очевидно, даже не выпустила вилку из рук, на которую уже успела насадить кусочки запеченных овощей и свежий маленький томат. они оба – и моя сестра, и ее бойфренд, за чей счет собственно и была организована пирушка, смотрели на меня внимательно и молчаливо. она тщательно жевала, он допивал свое безалкогольное пиво, а я тупо пожала плечами, спрятала за ухо выбившуюся из-под заколки на затылке прядь и уставилась в тарелку. я и сама не знала, что между нами, и это было так сложно. так трудно. и поэтому так тупо. я знала. понимала, что я тебе нравлюсь, я ведь не была отсталой или какой-то особо одаренной девочкой. я догадывалась, что ты общаешься со мной не ради дружбы, ведь какие из нас друзья? да и сомневаюсь, что тебе их не хватает в барселоне и ты решил пролайкать все посты и все архивные истории неизвестной никому девчонки, чтобы просто болтать и решать для ее домашку по высшей математике. ты практически сразу мне понять, что я красивая – так и написал в директ, а я пропустила, фильтранула и спросила, кто ты такой. справедливости ради, я и правда не знала, кто ты. я не увлекалась футболом, не смотрела его, практически не ходила на игры, а если и ходила – так только для того, чтобы составить компанию эстер. она знает все правила, не пропускает ни одну игру «реала», болеет неистово за своего французского бойфренда, а мой максимум – листать видео в тик-токе или инсте и реагировать на комментатора и действие на поле только тогда, когда озвучивали фамилию андера или показывали его на экранах крупным планом. я не таскала джерси с его номером, не таскала никакую другую джерси и просмотры игр считала для себя самой тупой тратой времени, поэтому, когда ты сказал, что ты из «барсы», я первом делом подумала на город. ну, мало ли? ты мог приехать в мадрид на какой-нибудь матч, мог сидеть на соседнем ряду или через место от меня, мог быть знаком с кем-то из каких-нибудь моих знакомых и мог, на самом деле, просто заметить меня, пока я просто сидела и зависала в своем телефоне. у меня не было никаких мыслей о том, что ты можешь быть футболистом, ведь в моей жизни их уже предостаточно, и я думала, что должен быть какой-то лимит, но я ошиблась. и ошиблась по всем фронтам. ты и правда был из барселоны, вот только ни на какую игру в мадрид ты не приезжал: ты смотрел матч по телевизору; моих знакомых ты не знал, на одном ряду мы не сидели, и ты был знаком с андером и киллианом только лишь потому, что и на чемпионате мира, и в чемпионате страны они были твоими принципиальными соперниками, а лягушатник моей сестры специально даже против вас не играл, чтобы сделать максимум возможного для победы сборной испании, и это какой-то сюр. я не звезда, не актриса, не модель; я не зарабатываю через инсту, не рекламирую ничего, но ты увидел меня, увидел и заметил, как будто это было так легко, а потом нашел – будто и это было просто.

[indent] и тебя, кажется, вовсе не смущало, что я тебя не знаю. что я не твоя фанатка, что в футболе не разбираюсь, что живу в другом городе, что учусь в университете, а не пытаюсь как-то прославиться и пробиться в высшие слои населения испании, что ничем не выделяюсь и иногда, наоборот, делаю все для того, чтобы скрыться и спрятаться от чужих глаз. возможно благодаря этому ты и сам порой мог забыть о том, что ты – спортивная звезда мирового уровня, а возможно ты просто не относился ко мне серьезно, и я была для тебя очередным трофеем в наверняка огромном списке. возможно ты рассматривал меня как девчонку на одну или пару ночей, которые мы могли бы провести вместе во время твоего нахождения в мадриде, а возможно все было гораздо глубже и серьезнее, но моя собственная неуверенность и мои страхи не позволяли мне расслабиться полностью. каждый раз, когда ты писал мне, я думала: ну что я могу тебе предложить? или дать взамен? у меня нет интересов, нет достижений, нет каких-то тем для разговоров, в которых я разбираюсь лучше других, нет планов на эту жизнь. у меня среднестатистическая внешность и такая же фигура, спрятанная под вечным оверсайзом, а еще нулевой опыт в общении с мужчинами и в отношениях с ними же. с моими одноклассниками и одногруппниками было легко – я всех их воспринимала в качестве друзей; с киллианом и андером еще больше – они оба относились ко мне как к младшей сестре, позволяли себе шутить, паясничать, дразнить, приобнимать бережно за плечи, но не более; а тех, кто пытался познакомиться в интернете или лично, я тупо технично сливала. то ли из-за того, что мне действительно никто по-настоящему не нравился, то ли потому что я чего-то постоянно боялась. тоже самое я пыталась провернуть с тобой. к моему счастью или к моему же сожалению – у меня не выходило. ты пытался флиртовать со мной, заигрывать, делать неоднозначные намеки, хвалить, откровенно давать понять: я нравлюсь тебе, я привлекаю тебя, и я все это считываю. потому что я не дура, гави, но я умею отлично ею прикидываться, если это нужно. и вот сейчас эстер спрашивает меня о том, что между нами происходит, а я только жду плечами, и тут вступает киллиан. он говорит не особо уверенно и как будто эти слова даются ему тяжело: он смотрит на мою сестру, а не на меня, гладит ее по спине, звучит тише, и я напрягаюсь еще сильнее. мне не нравится то, что я слышу, не нравится, но я продолжаю слушать, и кусок палтуса встает у меня в глотке. «знаешь, у него не самая лучшая репутация. он, типа, девчонок меняет как перчатки. ему навряд ли нужны отношения, и бля. это тупо если он разобьет твое сердце», я сделала глоток маргариты, чтобы помочь палтусу уйти дальше, чтобы смочить горло и чтобы отвлечься хоть на что-то, и киллиан остановился тоже, а потом продолжил: «на него подписана принцесса испании. она не пропускает его игры и его фотка стоит у нее на заставке, ясмин. ты можешь быть уверена в нем?» – а я не могла. знаешь, гави? я поняла, что ты нравился мне уже тогда. предупреждения эстер и лягушатника были для меня пустым звуком, я не понимала, насколько пророческими они могут оказаться, но я не хотела признавать свою слабость ни перед тобой, ни перед ними.

[indent] но теперь мне даже не нужно пытаться строить из себя из себя какую-то труднодоступную девчонку (будем откровенны, я итак такая), мне не нужно притворяться, будто я не хочу всего этого, и мне не нужно отворачиваться от тебя, чтобы оттолкнуть, потому что сейчас я хочу только твоей близости. хочу, чтобы ты не переставал целовать меня так, как целуешь в этот самый момент, как оглаживаешь больше не мои колени, а шею и затылок, путая пальцы в волосах, как дышишь шумно и, не стесняясь ничего, стонешь мне в рот. я хочу чтобы ты снова и снова и снова говорил мне о том, что я нравлюсь тебе, и улыбалась без остановки так же расслабленно, так же спокойно и широко, так же искренне, будто осознание того, что твои чувства взаимны, сняло с твоих плеч самый огромный груз. я послушно открываю рот еще шире, позволяя тебе в нем хозяйничать; я толкаюсь своим языком навстречу твоему, я дышу через нос, как разъяренный бык, потому что останавливаться не хочется ни тебе,  ни мне, и одному богу известно, к чему нас это сегодня приведет. мои руки находят свое место на твоей груди, и я цепляюсь пальцами за шуршащую ткань твоей ветровки; потом на руках – мне нравится чувствовать движение мышц под кожей, их игру, их перекатывание, стоит только тебе двинуться лишний раз, а ты постоянно это делаешь. ты приближаешься, ты прижимаешься к моей груди своей грудью, и не останавливаешься, продолжаешь терзать мой рот, и мне это безумно нравится. я все еще чуть выше тебя, и я наклоняюсь, чтобы тебе было удобнее, я подставляю и щеку, и мочку уха, и шею под твои незатейливые ласки, и так, как мой затылок массируешь ты, массирую я твой. мне нравится царапать кожу головы под отросшими на макушке и сбритыми на затылке волосами, нравится задевать твои уши, нравится пускать щекотку и мурашки вдоль шеи, и я мне кажется, будто я даже могу окончательно расслабиться под твоими руками, но ровно до тех пор, пока ты не пускаешь свои ладони под мою футболку и не касаешься голого живота. я вздрагиваю непроизвольно, но мычу удовлетворительно, чтобы ты не останавливался, но ты все равно это делаешь.

[indent] ты убаюкиваешь меня своими словами, когда говоришь, что мы остановимся, что мы прервемся, как только я захочу, но сегодня, этим вечером, глядя в твои горящие шальные глаза я понимаю, что остановиться не захочу. я, напротив, захочу зайти так далеко, как только получится, но я облизываюсь, промаргиваюсь и тупо киваю болванчиком, даю понять, что мне ясно, что меня такое устраивает, что я готова взять тайм-аут в случае чего, и от это, знаешь? от этого мое сердце как будто начинается биться еще быстрее. эти слова вроде бы такая мелочь, но для меня сейчас они – самое настоящее проявление заботы, и я сглатываю тяжело, когда ты избавляешься от ветровки и приникаешь ко мне новым поцелуем. я останавливаю тебя, когда нужно сделать очередную паузу, чтобы не задохнуться, и, коснувшись ладонью твоей щеки, улыбаюсь: – все в порядке. я хочу, чтобы мы это сделали, и я не хочу, чтобы ты останавливался. я не боюсь, гави. теюя не боюсь, – ты сделал мне больно, этого не отнять, но я не дура, не истеричка, не мнительная малолетка (просто малолетка), так что я понимаю, что у меня нет никаких поводов кидать тебе хоть какую-то претензию. ты имел полное права заниматься сексом – или любовью – с кем угодно, пока мы не поговорили с тобой о том, что между нами, пока не выяснили отношения, пока ты не вытянул из меня щипцами такие важные слова, а я не позволила себе быть перед тобой слабой и настоящей, но теперь – теперь все будет иначе, и назад дороги уже не будет. ты киваешь мне, а потом укладываешь меня спиной на кухонный островок. твои губы вмиг оказываются на моем животе: моя футболка задрана кверху, к груди, а шорты спущены максимально низко, так, что я чувствую твое горячее дыхание. ты оставляешь россыпь поцелуев, скользишь ими вдоль моего тела, и я невольно втягиваю живот, чтобы избежать щекотки. у меня не получается, и я расслабляюсь вновь, и приподнимаюсь на локтях, только когда ты отстраняешься от меня. ты снова говоришь о том, какая я красивая, и я краснею щеками моментально, во-первых, потому что мне приятно это слышать, зная, что ты можешь получить любую – даже принцессу испании, но самой красивой ты считаешь меня, и сейчас ты со мной. а во-вторых, потому что ты в один короткий миг избавляешься от футболки. я еще не видела тебя обнаженным, и то, что я вижу, заставляет меня испытать самый настоящий жар. твои руки напряжены, и я замечаю каждую вздутую венку; замечаю полукруги мышц на предплечьях, замечаю расчерченный пресс; у тебя красивые плечи, красивая грудь, красивые соски, и я непроизвольно облизываюсь. мне хочется прижаться к твоему телу своим, хочется тебя коснуться, но я понимаю, что не хочу, чтобы это было вот так. на кухонном островке, за которым мама послезавтра будет готовить обед, а папа – разливать вино по бокалам, потому что киллиан придет на ужин вместе с эстер. а я смогу только думать о том, как ты нежил меня на этом самом месте.

[indent] и я говорю тебе об этом. – не против, – ты реагируешь моментально, и тянешь руки к краям моей футболки, но я останавливаю тебя и самостоятельно спрыгиваю со столешницы вниз, – но давай… давай поднимемся наверх? в мою комнату? мне кажется там будет удобнее? – по крайней мере, для первого раза. между нами совершенно нет никакой дистанции, и я, пользуясь этим, абсолютно смущенная позволяю себе поцеловать тебя в обнаженное плечо коротко и невинно, а потом точно так же целую в линию челюсти. я цепляю твою ладонь, позволяю тебе переплести наши пальцы, а потом веду в сторону лестницы. я практически ощущаю твое дыхание от того, насколько близко ко мне ты находишься, но меня это в данный момент не смущает. я щелкаю по выключателю, включая вечерний рассеянный свет, потому что я хочу тебя видеть, а потом, не отпуская твою руку, залезаю на кровать, к самому изголовью. я усаживаюсь на колени и жду, когда ты присоединишься ко мне, а потом снова тянусь к тебе за поцелуем: с тобой целоваться мне очень нравится. все еще робея, и все еще пытаясь побороть свой страх, я сквозь поцелуй приподнимаю край пижамной футболки и опускаю твою ладонь на свой живот. обхватив твое запястье пальцами, я веду твою руку выше, выше и выше, а потом ею накрываю грудь. мое тело реагирует моментально, что-то взрывается миллиардом разных ощущений внутри, и теперь стон уже не сдерживаю я. еще никто никогда меня так не касался, а сейчас я хочу, чтобы касался только ты. я прерываю наш поцелуй ради одного: – пожалуйста, гави, не останавливайся, – и снова вжимаюсь в твой рот своим.